Меню

Платье дузе что это



Венецианский след Элеоноры Дузе

Город стал Меккой для поклонников итальянской актрисы

Об авторе: Наталья Олеговна Якубова – театровед.

Такой увидел Илья Репин Элеонору Дузе во время гастролей в Петербурге в 1891 году.

Туристы любят Венецию за многовековое незыблемое постоянство. На этом фоне особо интересно выглядят усилия венецианских музеев всё время искать «хорошо забытое старое». Взять, к примеру, вновь открытую экспозицию во дворце Мочениго, где кроме коллекции венецианских костюмов расположилась экспозиция, посвященная парфюмерии – самому эфемерному и неуловимому искусству. Комнаты старинного дворца надушены изысканно и утонченно – и, видимо, с полной исторической достоверностью.

Или вот в Ка’Редзоннико собрание искусства XVIII века словно удвоена выставкой видов Венеции и других европейских городов авторства Пьетро Белотти («Еще один Каналетто» – это подзаголовок выставки, намекающий на знаменитых дядю и брата художника, – по невероятно детальным картинам последнего после Второй мировой войны был воссоздан центр Варшавы).

На Дом Гольдони музейный буклет предлагает посмотреть глазами постмодерниста Тициано Скарпы (автора весьма необычного путеводителя «Венеция – это рыба», переведенного и на русский язык). «Шесть упражнений на медитацию» Скарпы удачно связывают коллекцию, которая в основном посвящена комедии дель арте и биографии Гольдони. Комедия дель арте – комедия масок – так и осталась главной и чуть ли не единственной театральной достопримечательностью Венеции.

Венеция вдохновляет и очаровывает, она бесконечна и разнообразна. Старинные палаццо своим величием напоминают о временах могущественной и независимой республики, они помнят веселые маскарады, в которых участвовал Казанова, а два века спустя «неистовая маркиза» Казати – одна из самых эксцентричных женщин своего времени – прогуливалась с леопардами на поводке по узким улицам города.

А потемневшие от времени зеркала в больших залах особняков вечно хранят память о своих ушедших владельцах. Каждый приезжающий в Венецию обязательно вспомнит своего героя…

И когда после разорительных постановочных экспериментов с пьесами Габриэле д’Аннунцио американские журналисты спрашивали Элеонору Дузе, неужели ей пришлось ради театрального прогресса расстаться с ее венецианским палаццо, великая актриса не стала отрицать этого факта.

На самом деле Дузе никогда не владела здешней недвижимостью – и тем не менее множество глядящих в воды лагуны дворцов и гостиниц стали свидетелями главных встреч и романов ее жизни. Впрочем, в этом, может, Дузе и неоригинальна.

Уникальность ее случаю придает даже не столько то, что актриса – «местная», ее семья происходила из города Кьоджи, сколько судьба ее наследия, значительная часть которого осела на другом знаменитом венецианском острове – Сан-Джорджо Маджоре. Здесь располагается Фонд Джорджо Чини, включающий в себя ряд исследовательских институтов, в том числе европейского театра. Внучка Дузе в 1968 году передала сюда множество рукописных и визуальных материалов, а также личные вещи знаменитой бабушки. Свой архив фонду завещала и Ольга Синьорелли – и, несмотря на то что ее книга о Дузе вышла в 1938 году, знаменитая русистка продолжала собирать материалы вплоть до своей смерти в 1973 году.

Постепенно, с 1960-х годов, Сан-Джорджо стал Меккой для театроведов, пишущих об Элеоноре Дузе. Самим фондом проделана огромная работа: по большей части расшифрованы многочисленные письма, а писала Дузе почти нечитабельным почерком; оцифрованы переписываемые Дузе от руки тексты ее ролей – и изданы опять же с полной расшифровкой; точно так же, в полном объеме, доступен богатый архив фотографий.

В бывшем бенедиктианском монастыре есть теперь и «комната Дузе»: зал для временных выставок и в то же время – архив, в котором хранятся, например, отделанные украшениями из венецианского стекла платья из набивного шелка авторства Мариано Фортуни. Знаменитый модельер, создатель так называемых делфосов Фортуни – плиссированных платьев, напоминающих ионические хитоны и пеплосы, подарил их актрисе в таком количестве, что многие из них она хранила, так никогда и не надев.

В 2013 году Италия праздновала 150-летие поэта и драматурга Габриэле Д’Аннунцио (1863–1938), и Институт исследований европейского театра представил в «комнате Дузе» выставку, посвященную ее сотрудничеству с автором «Джоконды», «Мертвого города», «Франчески да Римини» и, наконец, «Дочери Иорио». В последней постановке благодаря интригам автора актриса уже не сыграла, что послужило причиной разрыва – как творческого, так и личного.

На острове Сан-Джорджо Маджоре хранится архив знаменитой итальянской актрисы. Фото с сайта www.wikipedia.org

Те, кому не нравилось, что к началу ХХ века Дузе забросила драмы Дюма-сына и Сарду и настаивала, чтобы ее гастрольный репертуар практически весь был заполнен пьесами одного Д’Аннунцио, говорили, что молодой драматург воспользовался связью со знаменитой актрисой, чтобы сделать себе карьеру. Благодаря спектаклям Дузе пьесы драматурга в свое время стали популярны и в России.

Многие исследователи видят самую решительную попытку Дузе выйти из рамок «актерского театра» в самом амбициозном из всех вышеперечисленных постановочных мероприятий, в «Франческе да Римини», где скрупулезно воспроизведена историческая обстановка. То, что осталось от постановок «Джоконды» и «Мертвого города», наоборот, поражает лаконичной образностью. Дузе решалась тут на стилизованное укрупнение образа, на трагизм в «давнем стиле». На выставке понимаешь, чего это стоило. Всю жизнь Дузе становилась объектом «дружеских шаржей». В годы сотрудничества с Д’Аннунцио коллекция их пополнилась, наверное, самыми язвительными экземплярами.

Впереди у Дузе были встречи с режиссерами Люнье-По и Гордоном Крэгом, длительный уход со сцены – вроде бы самый яркий факт капитуляции «актерского театра», если считать, что театр режиссуры знаменует собой тот неизбежный прогресс, который обязан смести все остальное со своего победоносного пути. Более взвешенные мнения гласят, что Дузе разорилась как раз благодаря дорогостоящим постановкам пьес Д’Аннунцио и никогда не смогла восстановить свое «театральное дело», которое вела сама, о чем опять же найдем немало свидетельств на выставке.

Двадцать лет спустя она вновь будет вынуждена отправиться в турне – и вспомнит в том числе и о пьесах Д’Аннунцио. Трагедия «Мертвый город» будет сопровождать ее и в последних гастролях по Америке, где в Питтсбурге в апреле 1924 года актриса простудилась, промокнув под дождем, и скончалась от пневмонии.

Поэт Михаил Кузмин в посвященном актрисе некрологе писал: «С Дузе отлетела любовь. Не милая, полная кокетства, мелочей и очарований, а возвышенная, крылатая, пламенная и нежная, благородно-простонародная итальянская любовь».

Д’Аннунцио, ставший любимцем Муссолини, умер спустя 14 лет в Гардоне-Ривьера, в Ломбардии, где для него был построен грандиозный мавзолей. Однако кажется, что в соперничестве актрисы и писателя все же победило не монументальное слово, а эфемерное искусство театра.

Источник

Текст книги «Волшебники парижской моды»

Автор книги: Анни Латур

Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Элеонора Дузе[182] 182
Дузе, Элеонора (1858 – 1924) – итальянская актриса, в пьесе А. Дюма-сына «Дама с камелиями» в 1897 г. ей рукоплескала сама Сара Бернар, и отныне о них говорили как о двух величайших актрисах своего времени.

[Закрыть] и ее кутюрье Жан Филипп Ворт

«Без Вашей помощи вся притягательность моей профессии для меня теряется», – так писала шестидесятилетняя Элеонора Дузе своему кутюрье. Такие отношения между кутюрье и клиенткой – случай уникальный во всей истории швейного искусства! Одна из величайших актрис своего времени и ее кутюрье были настолько тесно связаны в совместном творчестве, что без его поддержки она не могла играть на сцене, исчезала ее «притягательность», недоставало наиболее действенных средств выражения, приобретаемых только с его помощью. Жан Филипп Ворт, сын великого основателя Высокой моды, с раннего детства проявлял страстный интерес ко всему виденному им в ателье отца – великолепному кружеву и шелкам, кринолинам и накидкам. Сколько раз он удивлял всех, покрывая свои школьные тетради набросками дамских туалетов. Несколько раз отец брал его с собой во дворец Тюильри, и он запомнил, как однажды императрица, взглянув на него, грустно вздохнула и сказала: «Как я хотела бы, чтобы мой сын был таким же здоровым и крепким!»

Читайте также:  Пуховые платки вязанные спицами

Чуткостью настоящего художника он был обязан Коро[183] 183
Коро, Жан Батист Камиль (1796 – 1875) – французский живописец; начав работать в традиции классической пейзажной живописи, сочетал ее с романтизмом и реализмом, а впоследствии вплотную подошел к открытиям импрессионизма.

[Закрыть] , который часто бывал у его родителей. Во время осады Парижа, в Франко-прусскую войну 1870 года, после того как Ворт-старший покинул окруженную врагом столицу на воздушном шаре, четырнадцатилетний Жан Филипп все воскресенья стал проводить у Коро. «Эти воскресенья, – писал он позднее, – стоили пятидесятилетнего опыта моей профессиональной деятельности». Коро научил его чувствовать настоящее искусство, показал, как изящным рисунком выразить свою мысль, настроение.

Сохранилось много свидетельств того, что Жан Филипп Ворт обладал тонким изысканным вкусом. Они принадлежат людям, долгое время проработавшим в его ателье бок о бок с ним самим. Например, из этих воспоминаний известно, что Жан Филипп Ворт всегда отдавал предпочтение голубому цвету как основному и лишь некоторые детали выполнял в другой цветовой гамме. Даже ленты, которыми перевязывались упаковочные картонные коробки, были голубого цвета. Как-то получив заказ, тысячу катушек голубых ниток, он распорядился вернуть фабриканту всю партию, потому что нитки были не того оттенка. В таком же голубом флаконе, усыпанном звездами, специально придуманном художником по стеклу Лаликом[184] 184
Лалик, Рене (1860 – 1945) – французский дизайнер и предприниматель, представитель модерна, корифей ювелирного искусства и художественного стеклоделия. Работал с Картье, Сарой Бернар и др.

[Закрыть] , появились духи «В ночи». В течение нескольких месяцев химик-специалист трудился над сложной композицией духов, добиваясь цветочного аромата, которым Ворт наслаждался на островах Борромео[185] 185
Находятся на итальянской части озера Маджоре (острова Белла, Мадре и др.). На о. Белла владелец Витальяно Борромео между 1651 и 1671 гг. построил великолепный летний дворец и разбил роскошный сад, состоящий из десяти террас. На о. Мадре в XVI в. выращивали цитрусовые, а в XVIII в. основали парк в английском стиле.

Когда Ворт стал кутюрье Элеоноры Дузе? Эдуард Шнейдер, биограф актрисы, писал в 1924 году, что она одевалась у Ворта в течение тридцати лет. В первый же приезд ее в Париж, в 1897 году, все отметили свойственную ей сдержанную элегантность. Один журналист писал: «Взгляните-ка на террасу “Гранд-отеля”: эта миниатюрная, изящная буржуазка сидит в креслах; держится скромно, не вызывающе; в темном драповом костюме безупречного покроя… Нас убеждали, что она понятия не имеет об элегантности. И что же? Перед нами актриса, которая не знает ни одной модной лавки, куда слетаются все парижанки, а одета так, как можно одеться только в Париже…»

Актриса Элеонора Дузе в роли Памелы в платье от Жана Филиппа Ворта

Жан Филипп Ворт, потрясенный игрой Элеоноры Дузе, последовал за ней в Лондон, чтобы во второй раз увидеть ее в «Даме с камелиями». К этому спектаклю он послал ей новое платье с большим декольте; сначала она от него отказалась и согласилась надеть только вместе с тюлевым шарфом, срочно доставленным по указанию Ворта. Но как она сумела использовать этот шарф! В нем Дузе искала защиту от жестоких слов Армана Дюваля, в него заворачивалась, когда он бросал ей в лицо деньги.

Костюмы великой актрисы, в которых она выходила на сцену, были деталью ее игры, частью театральной миссии. Она придавала им такое же значение, как созданию декораций или работе режиссера над постановкой пьесы. Ее современники Аппиа[186] 186
Аппиа, Адольф (1862 – 1928) – швейцарский художник и теоретик театра. – Прим. пер.

[Закрыть] , Гордон Крэг[187] 187
Крэг, Гордон (1872 – 1966) – английский художник и теоретик театра, совершил революционный переворот в сценографии совместно с Адольфом Аппиа. – Прим. пер.

[Закрыть] и Станиславский упраздняли натуралистические старомодные декорации и создавали совершенно новый образ сцены, отныне отвечающий стилю самой пьесы, соответствующий ее лиризму или страстности. Дузе по наитию следовала тем же новым правилам: костюмы и их смена от одной сцены к другой отражали поэтапно эволюцию внутренней драмы героини, с самого начала пьесы гармонировали с настроением, атмосферой всего действия, разворачивающегося на сцене.

Мастерская корсажей Жана Филиппа Ворта, 1907

Какое понимание важности роли своего костюмера-кутюрье! Но увы, мнение актрисы по этому вопросу находим в ее переписке за очень короткий период – с 1922 по 1923 год. Письма более позднего времени как само́й стареющей актрисы, так и Жана Ворта, адресованные ей, исполнены личных воспоминаний и интимных переживаний. А телеграммы, посланные Дузе (актриса не слишком любила писать письма), очень похожи на нее саму: такие же спонтанные, пылкие, страстные; каждое слово, фраза стоят целого монолога.

Дузе, больная телом и душой, покинула сцену в 1909 году. Через двенадцать лет ее материальное положение сильно ухудшилось, и она вынуждена была вернуться в театр, играла в Риме, Турине, Париже, в Америке. Публика разделилась на два лагеря: одни рукоплескали, другие освистывали. В конце концов, она с большим трудом делала сборы, которых хватало лишь на жалованье ее труппы.

В Париже Эдуард Шнейдер и его жена нанесли ей визит. Она встретила их с улыбкой: «Видите, к вашему приходу я надела платье от Ворта. Но знаете, оно не оплачено». «Ворт, – сказала она потом Шнейдеру, – восхитительно внимателен ко мне в сложившихся для меня трагических обстоятельствах. Я написала ему, что в трудном положении и, вероятно, не смогу оплатить последний счет. Он единственный, кто ответил мне, что я могу вернуть долг когда пожелаю».

Страсть Дузе к театру не угасала никогда, теперь она выбирала для себя роли матерей. А Ворт с необычайной деликатностью и чуткостью помогал актрисе в ее непростой ситуации, не раз поддерживал в обрушивающихся на нее трудностях.

«Дорогая и великая Лео, – писал он, – еще я должен Вам сказать одну вещь, на которой настаиваю: никогда не пренебрегайте ни одним средством, какое может сделать Вас, насколько это возможно, более соблазнительной и молодой, даже в “Привидениях”. Не забывайте, что публика – это существо всегда молодое, вечно молодое (гораздо моложе, чем Сара Бернар). Публика молодеет по мере того, как ты стареешь, не знает жалости, и артисты обязаны подчиняться этому ужасному судье, чья первая реакция – это реакция ребенка, крайне спонтанная и необдуманная. Приходится считаться с этим главным условием и стараться сохранять власть над публикой с первой минуты своего появления на сцене. Одна известная иностранная певица, которая дебютировала в Париже, когда-то сказала моему отцу слова, навсегда оставшиеся в моей памяти: “Месье Ворт, прошу вас только об одном: выходя на сцену, я должна выглядеть приятно, со всем остальным я справлюсь сама”. Вы по собственному опыту знаете, что, если удалось захватить публику с первой же сцены, выиграна вся партия. Дальше Вы можете даже ошибаться – публика уже покорена, она Вам аплодирует…»

Дузе в период своего союза с Д’Аннунцио[188] 188
Д’Аннунцио, Габриэль (1863 – 1938) – знаменитый итальянский поэт, романист и драматург. – Прим. пер.

[Закрыть] взяла на себя миссию познакомить зрителей с пьесами этого поэта, однако северная суровость и приглушенные краски основной тональности драматургии Ибсена были несравненно ближе ее натуре, чем яркость и броскость итальянца. В пьесе «Женщина с моря» она идентифицировала себя с героиней, женой врача, которая никак не могла забыть одного моряка, символизирующего для нее свободу. Ее импресарио хотел, чтобы она играла эту роль в очень элегантном костюме. В связи с этим она писала Шнейдеру: «Вы можете представить себе жену бедного норвежского врача в парижских туалетах?» Но она знала также, что может полностью рассчитывать на понимание Ворта, когда писала ему, какими видит ее платья: «Только одно слово, дорогой и добрый друг, поистине бесценный! Я жду в Милан три платья – к 28 ноября».

Читайте также:  Платье 2002 1200р авери

«Нужно подумать о двух платьях к “Женщине с моря”. Одно для первого акта – это вязаный пеньюар из белой шерсти. Платье, которое будет под пеньюаром, должно быть соединено в одно из тех двух, что я Вам оставила. Помните: одно из голубого муслина, фасоном напоминающее одеяние мадонны, а другое из зеленого муслина с подкладкой из тафты лазурного цвета, украшенное белым жемчугом. Так вот, то платье, которое надевается под вязаный пеньюар, – что-то среднее из этих двух. Декорации первого акта представляют морской берег ярким солнечным утром, и мне, наверное, следует чем-нибудь покрыть голову, может быть, шарфом? Оставляю решение на Вас. Платье для второго акта из тафты цвета темного бутылочного стекла, то самое, которое я примеряла у Вас, и к нему хорошо бы какое-нибудь небольшое украшение на корсаж, чтобы оно не казалось таким сухим и безликим. Надо придумать это украшение в лазурно-голубых тонах. Во втором акте действие происходит ночью на улице, в глубине сада. Прошу Вас сделать такой головной убор, чтобы подходил по цвету к платью, а форму придумайте сами. В декабре я отплываю в Нью-Йорк. Вы поняли, очень важно, чтобы к Нью-Йорку Вы из меня “сделали красавицу”, а с остальным я справлюсь сама, как Вы говорили мне в своем письме. Пожалуйста, уважьте мои просьбы. От всего сердца – Ваша. Элеонора».

Дузе отождествляла себя также и с мадам Альвинг из пьесы «Привидения», вместе с ней переживала ужасную трагедию матери, беспомощно наблюдающей прогрессирующее безумие сына. В этой пьесе она хотела быть похожей на женщин с портретов Уистлера[189] 189
Уистлер, Джеймс Эббот Иакнил (1834 – 1903) – американский живописец, мастер офорта и литографии. Разводил краску до очень жидкой консистенции, пытаясь следовать рецептам японских художников, и его полотна темнели.

[Закрыть] : тускло-серый свет, падающий на лица в его картинах, по ее мнению, очень точно соответствовал мрачному, безысходному настроению пьесы. Она послала Ворту телеграмму: «Прошу Вас, перечитайте текст, почувствуйте атмосферу Севера. Нужно одно-единственное платье, строгое и точно соответствующее периоду между 1860 и 1880 годами. Может быть, полезно показать несколько портретов Уистлера, особенно портрет женщины в платье из черной в широкую полоску ткани с юбкой годэ[190] 190
Юбка, расклешенная от линии бедер или от колен, состоящая из шести или восьми клиньев.

[Закрыть] и рукавами из двойного кружева. Платье должно быть черное из толстого атласа или бархата, как Вам захочется. Также хорошо бы сделать прическу: длинная светлая коса обвивает голову как ореол. А края белой кружевной наколки спадают на плечи, строго и элегантно».

Ворт ответил: «Сегодня же пошел взглянуть еще раз на портрет матери Уистлера. Посылаю Вам набросок с него. Не очень уверен в белой наколке на светлых волосах, боюсь, будет выглядеть тяжело и претенциозно. Я предпочел бы черную, это более соответствует общей суровой атмосфере. Как эпоху выбрал бы период между 1860 и 1870 годами, поскольку с семидесятых по восьмидесятые годы мода уже стала очень специфичной и, возможно, вызвала бы в зале смех из-за некоторых непривычных сейчас деталей, например турнюров. Из костюмов я убрал бы все излишества, на которые зритель может отреагировать улыбкой, а оставил бы лишь стройный силуэт, как на портрете Уистлера. Ткань – поплин, бархат или плотный шелк не подойдут. Я прочитал “Привидения” и уверен, что Вы найдете подлинное вдохновение для работы в этой драме. Сожалею, что этот норвежский гений со своим огромным талантом не нашел возможности помочь нам в настоящем существовании. После чтения его пьесы испытываешь чудовищную безысходность… Но великие заслуживают, чтобы их оценили. Дело в том, что эта пьеса даст Вам возможность сыграть одну из самых блистательных ролей…»

Потом Элеонора Дузе играла роль Анны в пьесе Д’Аннунцио «Город мертвых». Действие происходит «в Арголиде, перед руинами Микен. Декорации нарочито неправдоподобные, богатые, много позолоты». Анна, слепая, обладающая сверхчувствительностью любящей женщины, догадалась, что ее муж полюбил молодую девушку и хочет отказаться от борьбы, примириться со старостью. «Посмотри, кормилица, – обращается она к служанке, – разве ты не видишь – у меня седые волосы; так и должно быть, ведь уже пришло время». Ворт работал над костюмами для Анны: «Во всем с Вами согласен, во всем подчиняюсь и больше чем когда-либо делаю все от меня зависящее, чтобы помочь Вам. Не скрою, что поддался из-за этого великому тщеславию… Если я имею счастье продолжать считаться Вашим другом, то я тот, кто Вами восхищается и Вас понимает. Ваша телеграмма подействовала на меня как укол шпаги, я тут же схватил одно из двух платьев, предназначающихся для “Мертвого города”. Хочу сделать эти два платья в точности похожими одно на другое – полагаю, это соответствует психологии роли. В первом акте платье в светло-кремовых тонах, чуть тронутое синевой, вызывает в памяти чувства смотрящего в солнечное, исполненное света небо. Во втором акте такое же платье, но в темно-зеленых и черных с серебром тонах. Я убежден, что меланхолия, которую я испытывал, видя сочетание этих трех цветов, непременно воздействует и на зрителей и еще более обострит трагедию, разыгрывающуюся во втором акте.

Укажите мне, как только Вы одна умеете делать своим тонким и образным языком, цвета, в каких Вам будет комфортно вживаться в эту роль. Помню Ваш жест, которым Вы мне показали платья Росмерсхольм[191] 191
Героиня пьесы Г. Ибсена «Росмерсхольм».

[Закрыть] : тогда была осень, и Вы показали на деревья в саду Тюильри, ронявшие ярко-красные листья. То было непрерывное движение, скопление красного, лилового цветов, всегда покрывающее деревья в это время года. И Вы вспомнили, что Ваши платья выполнены в той же цветовой гамме, напоминавшей старое красное вино. Прикладываю к своему посланию серию образцов тканей различных цветов…» Ворт искренне волновался за ее хрупкое здоровье и сделал приписку: «Если мне придется делать платье из легкой ткани, Вы, чтобы не простудиться, всегда можете надеть под него маечку из розового шелка».

Дузе ответила телеграммой: «Не сомневалась в Вашей доброте. Помните, в первом акте платье находится в самом центре света и солнца, являет великую простоту. Но несколько золотых пятен на рукавах во втором акте гармонируют с ночью, которая понемногу надвигается на всех персонажей в декорациях звездного неба».

В тот же день Ворт написал письмо: «Только что получил фотографии со спектакля “Город мертвых”. Они доставили мне огромное удовольствие – в который раз я увидел великого человека, каковым Вы являетесь. Вы занимали все мои мысли, когда некоторое время назад я впервые читал эту пьесу, оставившую у меня такое сильное впечатление, что, увидев сегодня ее на фотографии, мне показалось, будто присутствую на спектакле, уже виденном. Так воздействует Ваш талант перевоплощения на мой разум, жаждущий красоты. Ваши костюмы (судя по фото) остаются всегда элегантными и очень выразительными. В новой версии я уничтожил широкие, развевающиеся рукава, впрочем, они так хорошо смотрятся на фотографии. Девяносто процентов публики не способны абстрагироваться, слушая пьесу, и лучше воспримут моложавый силуэт (тем более что он соответствует нынешней моде) героини “Города мертвых”.

В новом силуэте я нашел очень узкие линии, тонкие, очень греческие. По-прежнему считаю необходимым, чтобы этот персонаж, такой символичный и психологический, оставался в атмосфере неясности и нерешенности с точки зрения эпохи, когда происходит действие. Не хотел бы, чтобы кто-нибудь позже сказал: “Это костюмы 1922 года, а это костюмы “Города мертвых”».

Читайте также:  Свадебные платья дорогие роскошные платья

Вот еще строки из письма Ворта, очень ярко отражающие стремление кутюрье сделать так, чтобы его работы жили в гармонии с вдохновенной игрой актрисы: «Когда Вы сделали мне честь, выбрав меня в качестве дополнения к Вашим ролям, я, бесконечно уважая основную линию роли, которую Вы исполняете, постоянно прилагал все возможные усилия, чтобы тему туалетов отодвинуть на второй план.

Актриса Элеонора Дузе в пьесе Г. Д’Аннунцио «Город мертвых»

Из Ваших посланий я чувствовал, что мы вполне понимаем друг друга и наше сотрудничество остается тесным, несмотря на разделяющие нас расстояния. Разумеется, каждому – своя роль, а моя – оставаться в платье».

Телеграмма от Дузе: «Согласитесь убрать золото с накидки и создать впечатление контраста света между двумя актами. В первом акте – ярчайший свет, во втором – тускнеет до сумерек».

Ответ Ворта: «Посылаю Вам две накидки на выбор: одна с серебром, другая – нет. Но когда Вы будете на сцене, среди темных декораций, освещенных лунным светом, то если не вставить несколько серебряных нитей в Ваш костюм, зритель вообще ничего не увидит. Очень Вас прошу, поэкспериментируйте с накидками в театре при соответствующем освещении». Дузе, на следующий день: «Вы один знаете, как помочь». Из письма Ворта: «Зеленое платье так и будет зеленым, но с легким налетом звездно-лунного сияния, оставаясь одновременно темно-сумеречным…

Спасибо за Ваши телеграммы, исполненные полного доверия. В общении с Вами я оживаю, ко мне приходят здравые идеи, ко мне, который уже начал утрачивать привычку к этому, ибо мое ремесло переживает грустные времена ввиду нехватки хороших актрис…»

Ворт не собирался ограничивать свою деятельность созданием платьев и украшений и уделял много внимания прическам и макияжу. Эти «побочные» направления также важны, и совершенно напрасно многие кутюрье ими пренебрегали. Он был убежден, что необходимо достигать гармонии между костюмом и цветом волос, лица и кожи. Он помогал Дузе подбирать такие оттенки цвета волос, которые соответствовали бы стилю ее роли и общей атмосфере пьесы. Это он предложил ей, правда не без колебаний, надеть рыжеватый парик, в котором актриса тогда впервые вышла на сцену: «Я пришлю Вам одно приспособление, пользоваться им очень просто, оно снабжено незаметной резинкой. Это намного лучше, чем накладные локоны и косы, к тому же сзади у Вас будет приколота черная вуаль, которая скроет все мелкие погрешности, если таковые найдутся». Ответная телеграмма: «Принимаю Вашу точку зрения на парик, но прошу избежать рыжего цвета, который всегда меня очень старит, давайте выберем мой прежний цвет волос – темный».

Но Ворт не соглашался на неуместную чрезмерную молодость и со своим обычным тактом предлагал: «Немного пудры на волосах сделает более естественным переход лица Вашего персонажа из одного состояния в другое. Героиня “Города мертвых”, безусловно, женщина молодая, но однако, в том возрасте, когда волосы начинают седеть. И в Париже, и в Лондоне мы знаем немало молодых женщин, поседевших в возрасте между двадцатью пятью и тридцатью годами, – они считают этот цвет волос довольно красивым. Модницы восемнадцатого века с ними согласились бы».

Дузе смирилась с идеей о парике, даже заказала еще один для роли фру Альвинг («Привидения» Ибсена). «Alea jacta est[192] 192
Жребий брошен (лат.). – Прим. пер.

[Закрыть] , – писал Ворт, – был у парикмахера и заказал ему седой парик…» Теперь вплотную возник деликатный вопрос макияжа. В 1921 году Дузе после очень длительного перерыва вновь вышла на сцену и не воспользовалась, даже в малейшей степени, ни пудрой, ни румянами. Публику это чрезвычайно удивило и неприятно поразило. С великой деликатностью Ворт постарался решить эту проблему: «Сейчас мы подошли к этому ужасному вопросу – как быть с лицом. Вы слишком интеллигентны, чтобы не понимать: пятнадцать лет в жизни любого человека отнюдь не подчеркивают его молодость, и мы все вынуждены подчиняться общему неумолимому закону накапливающихся лет. Совершенно очевидно, что в “Привидениях” Вам, скорее всего, не придется прибегать к каким-либо ухищрениям. Однако позвольте Вам напомнить, что сцена и свет рампы всегда накладывают даже на самые очаровательные, самые свежие и молодые лица тяжелый отпечаток, как от многих прожитых лет. Вам следует набраться храбрости и исправить, слегка скрасить неблагоприятный результат воздействия рампы на лицо. Но даже в “Привидениях” добивайтесь гармонии между волосами и лицом. В восемнадцатом веке макияж, оправданный обилием пудры, которой посыпали волосы, стал не только необходим, но и превратился в некую форму этикета, а говоря иначе, учтивости. Даме, которая желала быть представленной Людовику XV и явилась бы ко двору без пудры, румян и помады на лице, тотчас сделали бы выговор. Поэтому в “Привидениях” несколько смягчите общий тон кожи при помощи пудры светлого тона.

Что касается “Города мертвых”, вспомните советы, которые получали, когда играли в Париже. Не бойтесь красной краски, особенно вокруг глаз: этот прием лучше всего подходит для обозначения темных кругов, которыми награждают каждого из нас ушедшие года и здоровье, оставляющее желать много лучшего. Я пришлю Вам особый красный карандаш, не такой бледный, как тот, которым Вы пользовались одно время. Легкое прикосновение этого карандаша к векам прорисует на лице следы усталости, в определенные моменты жизни появляющиеся у всех.

Сейчас я занят изготовлением платьев для мадемуазель Мари Марке[193] 193
Марке, Мари (1895 – 1979) – французская актриса русского происхождения, родилась в Санкт-Петербурге. Фильмы «Жизнь в замке» (1965), «Большая прогулка» (1966).

[Закрыть] – живого, из плоти и крови воплощения Венеры Милосской. Она молода и очень красива и, тем не менее, надевая платье, подкрашивает лицо настолько, чтобы у тех, кто видит ее впервые, создалось такое же впечатление блеска и великолепия, какое она производит в обычной жизни».

Надо знать, какое значение Элеонора Дузе придавала накидкам, она заворачивалась в них, пряталась, словно ища защиты от горестей и напастей. Чтобы понять ее разочарование по поводу однажды полученного манто, по ее мнению, совершенно неудавшегося: «Манто не подходит к платью, они как небо и земля, и я не знаю, как мне утешиться, поскольку мы действовали как всегда с любовью и старались как можно лучше, а я… без Вашей помощи, вся притягательность моей профессии для меня теряется; увы, сейчас все остановилось, замерло в неизвестности – простите мои жалобы».

С той же почтой Ворт получил от нее письмо на восьми страницах, сплошь усеянных одним и тем же словом – «увы». Ворт написал: «Если бы Вы смогли заехать в Париж на один день, мы за это время сделали бы гораздо больше, чем за целый месяц переписки, насчитывающей километры рукописных и телеграфных строк…» В ответ Дузе прислала три телеграммы, каждая с интервалом несколько часов: «Почти уверена, что приеду»; «Счастлива, что могу приехать»; «Буду 25-го в Париже (25 ноября 1922 года), наберитесь терпения». А Ворта переполняло нетерпение: «Приезжайте… приезжайте… приезжайте».

После своего последнего турне в США Дузе еще раз приехала в Париж. Ворт был потрясен, увидев ее, – так стремительно она состарилась: впалые щеки, прозрачные руки… Через несколько месяцев получил известие о ее смерти: она умерла в Питсбурге в ночь с 20 на 21 апреля. Это было для него глубоким потрясением, но в то же время он почувствовал и некоторое облегчение: мятущаяся душа обрела наконец покой.

Источник